Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

В-шестых, потому, наконец (и это, я знаю, самая лучшая причина), что я сам принадлежу к высшему сословию, обществу и люблю его.

Я не мещанин, как с гордостью говорил Пушкин, и смело говорю, что я аристократ, и по рождению, и по привычкам, и по положению. Я аристократ потому, что вспоминать предков — отцов, дедов, прадедов моих, — мне не только не совестно, но особенно радостно. Я аристократ потому, что воспитан с детства в любви и уважении к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаэле, но и всех мелочах жизни: в любви к чистым рукам, к красивому платью, изящному столу и экипажу. Я аристократ потому, что был так счастлив, что ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и тому подобных испытаний, которым подвергаются люди в нужде. Я вижу, что это большое счастье, и благодарю за него Бога, но ежели счастье это не принадлежит всем, то из этого я не вижу причины отрекаться от него и не пользоваться им.

Этих вызывающих пассажей, как вы знаете, в книге в результате нет.

И народ, конечно, подан в «окончательном тексте» с благодарностью, именно он поднял «дубину народной войны» и погнал восвояси Наполеона, но это благодарность к инструменту, к оружию, которое тебя защитило. Аристократы массово уехали из Москвы в Ярославль и Нижний, а крестьяне массово пошли на фронт и победили, прекрасно. Однако, ясен расклад, понятно, в чью пользу устроен социологический конус. Ради идеи единения сословий в едином патриотическом порыве Толстой заставляет армию превращаться в музыку при приближении императора и скрывает в сцене богучаровского бунта симпатии крестьян к Наполеону, который вдруг бы да дал свободу. Там вообще не слишком ясно, отчего крестьяне не выпускают княжну Марью из имения и выведены категорически бестолковыми существами, действующими вне всякой логики. А логика вполне была, в черновике прямо стояло, что крестьяне «были готовы принять Наполеона, освобождавшего их» (подобные настроения были очень распространены в 1812 году[130]), но Толстой это исключил.

Вот знаменитое «евангельское» рассуждение Наташи Ростовой о Соне, я обещал к нему вернуться.

Марья чувствовала вполне вину своего мужа; чувствовала и свою вину перед Соней; думала, что ее состояние имело влияние на выбор Николая, не могла ни в чем упрекнуть Соню, желала любить ее; но не только не любила, а часто находила против нее в своей душе злые чувства и не могла преодолеть их.

Однажды она разговорилась с другом своим Наташей о Соне и о своей к ней несправедливости.

— Знаешь что, — сказала Наташа: — вот ты много читала Евангелие; там есть одно место прямо о Соне.

— Что? — с удивлением спросила графиня Марья.

— «Имущему дастся, а у неимущего отнимется», помнишь? Она — неимущий: за что? не знаю; — в ней нет, может быть, эгоизма, — я не знаю, но у нее отнимется, и все отнялось. Мне ее ужасно жалко иногда; я ужасно желала прежде, чтобы Nicolas женился на ней; но я всегда как бы предчувствовала, что этого не будет. Она пустоцвет, знаешь, как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы.

И несмотря на то, что графиня Марья толковала Наташе, что эти слова Евангелия надо понимать иначе, — глядя на Соню, она соглашалась с объяснением, данным Наташей. Действительно, казалось, что Соня не тяготится своим положением и совершенно примирилась с своим назначением пустоцвета. Она дорожила, казалось, не столько людьми, сколько всею семьей. Она, как кошка, прижилась не к людям, а к дому. Она ухаживала за старою графиней, ласкала и баловала детей, всегда была готова оказать те мелкие услуги, на которые она была способна; но все это принималось невольно с слишком слабою благодарностию…

Княжна Марья помнит о состоянии Сони, то есть о ее бедности, а Наташа говорит, что она не чувствует, как чувствовали бы мы. Кто эти «мы»? Соня дворянка, как и Наташа с Марьей, значит, Наташа говорит о ее материальном положении.

Так возвращается в текст мысль из вроде бы вычеркнутой главы: «Я пишу до сих пор только о князьях…», мысль, выраженная во фразе

Ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и тому подобных испытаний, которым подвергаются люди в нужде.

В этом же смысле герой пушкинского «Романа в письмах» утверждал, что «аристократия чиновная не заменит аристократии родовой». Борьба за существование неотделима от грязи, от унижения и от компромиссов, а высшие могут без этого обойтись. Поэтому они действительно высшие, по обстоятельствам бытия. Выбирая про себя между Соней и княжной Марьей, Николай Ростов оценивает «бедность в одной и богатство в другой тех духовных даров», которых он сам не имел и «которые потому он так высоко ценил»: обратите внимание, как легко здесь богатство финансовое расширилось до духовного.

Почему автор не удосужился определиться с именами именно Бурьен и Берга? Она, напомню, то ли Амалия Карловна, то ли Амалия Евгеньевна, он то ли Адольф, то ли Альфонс. Потому что они низшие. Про бедную Соню мы даже не знаем, какая у нее фамилия.

А ведь история Сони и, значит, вся жестокая «евангельская» философия — в самом центре романа, и там есть еще большие темы приспособленчества бедного Бориса Друбецкого, подлости бедного Долохова.

Все рассказчики издеваются над Ипполитом Курагиным из-за его глупости. Его презирает князь Андрей, им развлекаются как шутом венские коллеги-дипломаты, родной отец считает его дураком. Пьер высказывал свое мнение в черновике:

Я прежде думал, что Ипполит только странен, но все-таки человек, как человек, теперь я открыл, что он просто идиот, да, просто идиот. Ты знаешь, он не может счесть 25 и 36[131]. Ни за что, я пробовал. Вот странно-то.

Но, унижая за глупость, Толстой прибегает к социальной аранжировке. Филолог Е. Цимбаева, просмотрев родословные княжеских родов за XVIII и XIX века, утверждает, что Ипполит — это не просто не княжеское, а вовсе не дворянское имя. «Ипполит — имя либо польское, малороссийское, либо разночинское. Его могли носить мелкие чиновники, которым выше 10-го класса было не подняться из-за безродности и плохого образования».[132] Пожалуй,